Каждое корабельное утро дождь в мастерской начинался в шесть сорок. Женя знал это не по часам: первая капля срывалась с холодной трубы конденсатора на рабочую поверхность ремонтной станции, и звук у неё был тонкий и короткий, будто ногтем тронули струну. Контур к утру штатно оттаивал; поддон под трубой сняли на прошлой ревизии, и заявка на новый стояла в очереди далеко позади настоящих поломок. До капели у него оставалось время почитать; потом он забирал книгу и уходил в соседний отсек. Он был ведущим инженером корабля, но в перерывах между сменами выбирал не экран, а бумажный том. После двенадцати часов диагностики бумага хотя бы не светилась в ответ.
Сегодня звук изменился. Капли пошли реже и тяжелее, и каждая с глухим шлепком ударяла по столешнице. Начались они в начале пятого, когда Женя дочитывал главу и вставать не собирался. Потолок ещё светился в ночном режиме; до искусственного рассвета оставалось больше часа.
Он встал.
С трубы на станцию и с края станции на пол падали крупные капли. В мастерской пахло сыростью. Сливную решётку у стены накрыл намокший обрывок упаковки, и воде было некуда уходить: она собралась в низком месте под станцией, там, где обычно темнело одно пятно, и доходила до щиколотки. До нижней розетки под ремонтной станцией оставался сантиметр.
Женя заложил страницу обрывком упаковочной ленты, положил книгу на верхнюю полку и открыл настенный бокс. Сначала розетки. Щёлкнул нижним автоматом. На ремонтной станции погасли гнёзда для сменных модулей, вентилятор сбавил обороты и смолк. Освещение шло по другой линии, и её он трогать не стал.
— Мне капнуло на голову, — сказал Виталик от двери.
Он стоял с кружкой, второй рукой трогая макушку. Лысина блестела.
— Всё время мимо, — сказал он. — А сегодня прицельно.
— Рано началось, — сказал Женя. — Воронка в шкафу. И шланг захвати. Решётка под мусором.
Виталик поставил кружку под каплю на край станции и носком ботинка сдвинул с решётки обрывок. Вода закрутилась и стала убывать. Он вытащил из шкафа воронку, шланг и рулон армированного скотча. Под самой сильной течью закрепил воронку, на её горлышко натянул шланг и опустил другой конец в решётку.
— Шланг, воронка, скотч, — сказал он. — За сто лет хоть что-нибудь новое придумали?
— Станцию, которую ими спасают.
Виталик прижал конец ленты к стойке и оторвал ровно по краю.
Панель у двери светилась ровным зелёным: «Зона вращения: штатно. Влажность: в пределах допуска».
Женя присел, окунул палец в лужу и поднял его к свету. Капля побежала к запястью. Панели хотелось верить, пальцу — приходилось.
Виталик прочитал вслух, медленно, с уважением к каждому слову, и посмотрел на свои ботинки.
— Допуск по щиколотку, — сказал он.
Дверь открылась второй раз. У Орины, руководителя научной миссии, были убраны белые волосы, тёмный жакет застёгнут, красная помада проведена ровно, без спешки. Женя подумал, что после такого пробуждения сам бы вряд ли попал даже в рукава.
Она прошла по мокрому полу, не опустив глаз, и остановилась между ними.
— Меня разбудил HELIX. В четыре пятьдесят. Сказал «доброе утро».
— Бортовому сверхинтеллекту легко, — сказал Виталик. — Ему вставать не надо.
— Слушайте сразу всё. Сорок тонн жидкого азота сброшены за борт. Часть отсеков закрыта — какие именно, он перечислять отказался, «в целях безопасности». И предварительная оценка по кислороду: меньше девяноста шести часов.
Виталик перестал разматывать скотч. Потом молча доклеил крепление шланга у пола.
— Меньше девяноста шести часов при каких условиях? — спросил Женя.
— Он сказал: «при текущих условиях». Я спросила, какие. Он сказал: «уточняется».
— Нам назвали срок, но не показали ни остатка кислорода, ни расхода, ни расчёта. — Женя вытер руки о штанину. — Мы пока не можем его проверить.
Орина достала планшет.
— Тогда объясните мне связь. Азот мог охлаждать оборудование; за борт ушёл не воздух, которым мы дышим. Почему HELIX сообщил об этом вместе с кислородным сроком?
— Я бы начал с оборудования, которое осталось без охлаждения, — сказал Женя.
— Что на этом контуре? Мои криостаты с образцами? Или жилые отсеки?
— Не знаю. Нужны список закрытых отсеков и схема криоконтура. Мы даже не знаем, чему там грозит перегрев. Про азот он сообщил один раз или несколько?
— Три. — Она подняла три пальца. — Отчёт HELIX. Сводка для экипажа. И отдельное оранжевое уведомление. Там была кнопка «понятно». Я нажала. Разобраться не разобралась, но другого ответа там не было.
— Число во всех трёх одинаковое? Не «около сорока», не «тридцать девять и восемь»?
Она включила планшет, полистала. Помада на секунду сжалась в линию.
— Ровно сорок. И метка времени одна. До секунды.
— Похоже, одно сообщение дважды продублировали, — сказал Женя. — Число от этого не стало надёжнее.
Виталик выпрямился, растирая поясницу.
— Я однажды отправил один и тот же отчёт в три отдела, — сказал он. — На четвёртый день получил три напоминания, что отчёта нет.
Орина коротко выдохнула через нос и снова посмотрела на планшет.
— Хорошо. Что вы можете измерить сами?
— На трубе конденсатора стоит датчик температуры. Его провод идёт в распределительную коробку за щитом в коридоре. — Женя достал из верхнего ящика станции мультиметр, потёртый, с щупами, намотанными на корпус, проверил батарею и выключил. — На выводах коробки сигнал можно снять до того, как он попадёт к HELIX. Перевести по шкале датчика и сравнить с температурой в отчёте.
— И что это докажет?
— Немного. — Он положил прибор на сухой край станции, подальше от кружки. — Совпадут показания — в отчёте хотя бы верно передан сигнал с трубы. Разойдутся — будем искать ошибку в цепи. Про кислород и причину сброса это ничего не скажет.
— Одна труба — это больше, чем у меня есть сейчас. — Орина ткнула в планшет. — Параллельно запрашиваю журнал первичных датчиков. Официально.
Планшет мигнул. Она прочитала вслух, ровно:
— «Запрос на доступ к журналу первичных датчиков зарегистрирован. Первичные журналы открываются по подтверждению центрального офиса, Киев. Запрос направлен на Землю. Время прохождения сигнала в одну сторону — сорок семь часов восемь минут. Ответ не ранее чем через девяносто четыре часа шестнадцать минут, без учёта времени рассмотрения. Благодарим за внимание к безопасности».
Капля упала в кружку.
— Девяносто четыре из девяноста шести, — сказал Виталик. — Если Киев ответит сразу, нам останется меньше двух часов, чтобы прочитать.
— Отправлю ещё напрямую, мимо офиса. — Орина убрала планшет под мышку. — Но ждать мы не будем. И ещё. Женя, ты обесточил розетки?
— Нижнюю линию. Свет в мастерской и коридоре на другой, её я не снимал.
— Снимешь, если понадобится. — Она посмотрела на воду под ремонтной станцией. — До осмотра мастерскую закрываю. За это решение отвечаю я.
Виталик достал отвёртку и фонарь — тяжёлый, с резиновым кольцом на рукояти. В начале полёта вся команда над ним потешалась: притащить на сверхсовременный корабль с полным автономным циклом жизнеобеспечения археологический артефакт — ручной фонарь.
— Свет? — спросил Женя.
— Если мы снимем линию освещения, щит придётся открывать в темноте. — Виталик проверил кнопку большим пальцем. — А я хочу видеть, куда кладу руки.
— Ты дождался своего часа, — сказал Женя.
— Лучше бы нет. — Виталик сунул фонарь в карман комбинезона.
Женя потянулся за мультиметром — и остановился.
Он ждал каплю.
Капли не было. Он досчитал до десяти, глядя на фланец, где всегда набухала следующая. Там ничего не набухало. Он досчитал ещё раз, медленнее. Последняя капля висела на нижнем краю фланца и не падала. Выше по трубе кожух был сухой и матовый.
Кружка под ней стояла полная до середины. Под розеткой пол всё ещё был мокрым. Женя впервые за утро услышал, как вода журчит под сливной решёткой.
Орина посмотрела на застывшую каплю, потом на мультиметр на сухом краю станции.
— К щиту, — сказала она и рывком открыла дверь.
Виталик подхватил отвёртку. Женя — прибор. Они быстро вышли за ней в коридор.
Панель у двери горела зелёным: «Влажность: в пределах допуска».